January 14th, 2017

+

Я слушаю Calami sonum ferentes, как будто медленно опускаю голову в ночную озерную воду или захожу в пустой холодный собор. С самого начала мне почти ничего не ясно и почти ничего не видно, я слышу что-то.



Четыре низких голоса не поспевая друг за другом (не особо торопясь успеть), будто запинаясь и перебивая друг друга (тоже без особого желания), каноном выводят какие-то странные кривые, которые упорно не складываются в понятный взгляду рисунок, мазня из полутонов, пятна чернил, кляксы тьмы, прилипшие к аркам и сводам.

С двадцать девятого такта (начиная с nec constrepente sunt) голоса, наконец выстроившись в ряд, поют почти в унисон – момент когда глаза (уши) привыкают к темноте это странного мотета.

Своды собора (они же очертания дна озера) наконец различимы, слушателя как холодный воздух грудь охватывает печаль, чёрная как вода в озере ночью, и одновременно с печалью осознание того, что перед ним очень красивая музыка.

Начиная с призыва-жалобы me adi до финала строфы на tristem – печальнейший (и наверное страшнейший) фрагмент в истории европейской музыки, он повторяется дважды (развёртывание мелодии, снова, как и в прологе мотета, страшно хроматической и ведущей никуда, происходит в пределах лишь полутоновых шагов).

Затем снова обращение к Музе с просьбой dulce tristibus his tuum iunge carmen avenis – нежнее, мягче, интимнее и красивее этого взывания я мало что слышал.

Я попытался перевести стихотворение Джованни Батиста Пинья, на которое написан этот странный и красивый мотет:

Ни напев тростниковых свирелей в сицилийской манере,
Ни песня, летящая с берегов бурливой Ауфид,
Не облегчают моё тяжёлое сердце.
Но Муза, что живёт среди серебряных олив Сирмиона,
В саду, в котором даже сердитая Лесбия становилась нежной,
Приди ко мне, я так печален, меня покинул дорогой друг.
О Муза, радость Катулла,
Умерь печаль моих свирелей,
сплети их звук со звуками своей радостной песни.


В Екатеринбурге в эти каникулы я читал книжечку (кстати очень хорошую) о поэзии Целана, в которой приводится фрагмент стихотворения Гёльдерлина In liebliche Blaue. Как мне кажется это стихотворение говорит о содержании рассматриваемого произведения короче и лучше всего того, что сказал или мог бы сказать я:

Вправе ли он, когда жизнь сплошное страдание, человек,
в небо взглянуть и сказать: я таким хочу быть?
Да. До тех пор, покуда приветливость и чистота
длятся в сердце его, небезуспешно он соразмеряет себя
с божеством.
Неведом ли Бог? Или явлен, как небо?
В последнее верю я. Человека то мера.
Множество прочих заслуг у него, но прежде всего
как поэт
жительствует человек на Земле. И не чище
тень ночи со звёздами,
коль позволено будет сказать мне,
нежели человек, наречённый образом божества.
На земле есть ли мера?
Нет никакой.


Человек слаб и печален, его песня слаба и печальна; в качестве утешения тайно явленный в природе Бог даёт последнему видеть свою (Бога) красоту, чей критерий в ней самой и ни в чём другом. Красота же делает человека божественным, но только если сам человек этого просит: я таким хочу быть.

Calami sonum ferentes одна из пятнадцати любимых пьес прошедшего года (самая любимая), о которых я хотел бы написать.