Category: происшествия

Category was added automatically. Read all entries about "происшествия".

+

У Толстого в Смерти Ивана Ильича:

Мертвец лежал, как всегда лежат мертвецы, особенно тяжело.

С высокой степенью вероятности из этого фрагмента родилась мысль Вейль о тяжести.
Последние несколько дней думаю почти только о Риме, с удовольствием вспоминаю Национальный музей и вот эту статую эпохи эллинизма:

Collapse )

Насколько совершенно и красиво человеческое тело. Список возможных поломок этой совершенной красоты фактически бесконечен, а на вершине этого бесконечного списка смерть, которая и есть тяжесть.

+

что здесь мы есть, исправит там Господь, или другими словами, что от меня останется после смерти? какая часть личности уцелеет? уцелеет ли вообще то, что принято называть личностью? ведь это всего лишь смешной каталог привязанностей и желаний. очевидно, что у отцов есть разъяснения по данному вопросу, но я ведь как всегда либо не запомнил, либо вовсе не читал.

после смерти мне бы хотелось быть взглядом, имеющим голос, который видит Бога и поёт о его красоте.

+

постоянно с навязчивостью воображаю, что транспортное средство, пассажиром которого я в данный момент являюсь, врезается в железобетонное препятствие. при выборе местоположения в транспорте в начале маршрута я неизменно руководствуюсь принципом приоритетности такой траектории полёта моего физического тела в случае аварии, при котором ему будет нанесён наименьший урон: как именно полетит моё тело, какие кости будет сломаны, где будут ушибы, что будет размолото? вот вопросы. эти рассуждения сами по себе очень тяжелы для меня, они не доставляют мне никакого удовольствия, наоборот. и тем не менее даже о муках будущаго века я не рассуждаю со столь серьёзной настойчивостью и сосредоточенностью. я бы хотел уметь молиться, а не воображать катастрофы и поломки.

+

жизнь - это нормальное состояние плоти, выражение надлежащего порядка; смерть - это нарушение нормы и расстройство порядка жизни. смерть, даже ненасильственная, тождественна разладу.

человек способен примириться с фактом неизбежной смерти, своей или третьих лиц, только благодаря религиозному взгляду на мир. только возлюбленный Бог, его свет, встреча с Ним могут перевесить ценность жизни и живых. человек есть страх перед смертью. не будь этого страха - не было бы самого человека, было бы всего лишь высокоорганизованное млекопитающее. животное равнодушно к смерти (во всяком случае у нас нет доказательств обратного). труп человека исключён культурой из контекста реальности: он уже не бытие, но ещё не небытие.

мёртвое тело - нечто большее, чем небытие. мёртвое тело представляет опасность для тех, кто остался жить. труп закапывают не столько для того, чтобы дать ему укрытие, сколько для того, чтобы самим укрыться от заразы. именно поэтому громадный кусок культуры посвящён норме надлежащего обращения с мертвецами. смерть съедает меня заживо через пустые глазницы трупа. невозможно остаться целым, столкнувшись с мертвецом. смерть всегда несёт знамя тяжёлой травмы и невосполнимого ущерба.

символическим выражением смерти является небытие, пустота, тишина, фактическим - гниение мёртвого тела, оно перенасыщено запахами, звуками, шевелением - и все они отвращают. гниение внушает ужас. при этом ужас перед разъятой раной, отвращение от нарушенной целостности ещё живого организма - страх той же самой природы, это страх перед смертью и небытием. белые кости без следов опавшей плоти не внушают того ужаса, который внушает кость, торчащая из культи живого страдальца. таким образом, именно рана и гниение - вершины того, что внушает ужас в смерти.

смерть всегда сопряжена с разладом, растратой, потерями и агрессией, однако существует ситуации, при которых смерть замещает собою порядок - это война (о которой, например, повествует фронтовая документалистика Юнгера, смерть в ней становится системообразующим элементом, рискну предположить, что Богом, или наоборот: война - это мир без Бога, в котором человек занимается тем, чем бы он единственно занимался, не будь в мире Бога), стихийное бедствие, смерть близких. в таких ситуациях снижается порог чувствительности к смерти. вероятно, это нечто заложенное в природу человека - быть в необходимой ситуации менее чувствительным к тому, что таит такую чудовищную яростную угрозу. опасность, которая способна уничтожить самим фактом её осознания.

таким образом, единственной ситуацией, при которой возможно снятие запрета на взаимодействие с трупом, - это война и стихийное бедствие как общечеловеческая драма или смерть близких или любимых как драма внутри некой общности (семья, род, община, город, государство (смерть царя, допустим). человек, который не вовлечён в контекст войны или похоронного плача, не имеет права на контакт с мёртвым телом - зрительный, тактильный, сознательный. культура установила этот запрет не просто так, это травмирует, это вредно, это нельзя.

человек, который против воли вовлекает другого человека в смертельный контекст (войны, бойни, стихийного бедствия, личной драмы) т.е. заставляет третье лицо столкнуться с документом, свидетельствующим о смерти (посредством СМИ, иным образом размещая нечто в общий доступ), является пусть символическим, но убийцей. ведь содержащаяся в смерти ярость соблазнительна только в одном случае - если она воплощается в желании убить.

существует только одно исключение: если я сам, на основании своего собственного волеизъявления решил, что мне необходимо столкнуть своё сознание с документальным изображением смерти, при этом я отказываюсь верить в то, что воля Бога может быть направлена на столкновение моего сознания с таким документом, в педагогических или каких-то иных целях. я осознаю, что здесь самое уязвимое место моего взгляда, и тем не менее я не собираюсь отказываться от него. я также осознаю, что многие даже религиозные люди, не говоря об атеистах, не согласятся со мною. я не собираюсь спорить, это всего лишь мой взгляд на смерть и ничего более.

Платон: мне как-то рассказывали, и я верю этому, что Леонтий, сын Аглайона, возвращаясь из Пирея, по дороге, снаружи под северной стеной, заметил, что там у палача валяются трупы. 440 Ему и посмотреть хотелось, и вместе с тем было противно, и он отворачивался. Но сколько он ни боролся и ни закрывался, вожделение оказалось сильнее – он подбежал к трупам, широко раскрыв глаза и восклицая: "Вот вам, злополучные, насыщайтесь этим прекрасным зрелищем!" (Государство, IV, 440a, перевод А. Н. Егунова).

далее следуют некоторые фрагменты из потрясающей книги, которая утвердила меня в моей позиции (Сьюзен Сонтаг, Смотрим на чужие страдания, Ad marginem, 2013, пер. В. Голышева):

Collapse )

+

всё прочитанное отменяет ранее прочитанное. поэтому нет какого-то хранилища, куда попадает самое ценное. такое хранилище сугубо формально, а значит вредно и невозможно. вроде шаблона для ответа на вопрос, что ты любишь, а? Илиада, Эсхил, Евангелия, Вейль. ага-ага. всё понятно с тобой, дружочек. стоит туда попасть имени или названию произведения, как оно тут же окаменевает, рассыпается и теряет всякую ценность. нет никакого рассортированного прошлого. прошлое - более или менее песок. сортировать ценное из прошлого означает вести бухгалтерский учёт пустоты, каталогизировать смерть. встать выше человеческой немощи могут лишь те, чьи глаза затуманены иллюзией, упоением и фанатизмом. имеет значение, а значит существует, только то, что меня в данный момент мобилизует, аффектирует, влюбляет, тормошит, делает безумным и контролируемо травмирует. всё остальное песок и смерть. и если в данный момент меня тормошит и мобилизует Бах, для меня нет никакого Монтеверди. когда я читаю конкретную строчку Вейль, даже Евангелия для меня в некотором смысле отменены. в момент упоения вся перспектива "от и до" рассыпается. перспектива "от и до" нужна тем, кто тщеславно и самонадеянно каталогизирует смерть.